Мария Маркова: HACKED BY ALBANIAN HACKERZ ZONE

HACKED BY ALBANIAN HACKERZ ZONE

FUCK RUSSIA

Елена Лях: Полвосьмого, вечер привычно задан...

полвосьмого, вечер привычно задан мерзлым небом, хором блестящих ссадин,
в темноте виднее все то, что за день замечать отчаянно не хотим.
это будет повесть о самом вечном. я болтлив, мой мальчик, а ты доверчив,
а она приносит домой под вечер заплетенный в волосы никотин.
мой неловкий, мой дорогой прохожий, и сквозняк, и шарфик зеленый тоже
занимают место свое в прихожей, замыкая суточное кольцо.
уходить морозно, светло и колко, уходить легко — возвращаться долго,
вот она включает свечу на полке и словами царапает мне лицо.
огонек проколет густую темень, две строки - и я уже буду в теме,
что она не с теми, опять не с теми провела сегодня пятьсот минут.
что она старается жить опрятно, что идет и голову держит прямо,
что и эти встречи — фальшивый пряник, а холодный дом — настоящий кнут.
но пока — стакан и коробка чипсов, и бардак на полках, и в небе чисто,
докричит, допьет и опять помчится, улыбаясь зеркалу на бегу.
то Олег, то Женечка, то Григорий, да чего там, нам и не снилось горе,
и осталась с вечера только горечь в уголках некрашеных теплых губ.
а загар на скулах остался с лета. огонек моргает в ладони света,
и ее бессонная эстафета выпускает голову из тисков.
как ее щека горяча, мой мальчик. я — еще один утонувший мячик,
а она — мой фокусник, змей, обманщик, мой с ума сошедший калейдоскоп,
мой усталый бог в полосатой майке, не хватает больше ни сил, ни магий,
я всего-то глупый листок бумаги, небольшой художественный прием.
тишина короткие вздохи слижет, я смешон и счастлив, но лишь бы, лишь бы
мне когда-нибудь оказаться лишним, третим лишним в повести про нее.

Анастасия Журавлёва: Бабка заговаривала мне воду...

Бабка заговаривала мне воду.
Я лежала рядом, задыхаясь от жара.
От жары растаяли все камни,
Свечи оплывали, стекали на пол,
Бабка ворчала, заливала пламя,
И снова заговаривала мне воду.

Бабка рисовала на моей ладони
Своим морщинистным скрюченным пальцем.
Говорила: "Снова станешь русалкой,
И еще раз выбросишься на берег".
Гладила мои выгоревшие пряди,
Беззубо зашептывала мои слезы.

Бабка заговаривала мне реку,
Бабка заговаривала мне море.

Алексей Караковский: Я приручил девчонку...

Я приручил девчонку, с которой смотрел кино.
Летом мы шли по парку, грели глинтвейн зимой —
глядя на эти фильмы, я думаю: «Как давно
были зима и лето, были — но не со мной…».
В оледеневшем трамвае мы ехали в Мозамбик,
в окнах сплошное ретро билось туда-сюда,
мы не смотрели наружу, но, может быть, для других
были тем, за что любят северные города.
Нас помещали в кадры камер, старых как мир,
ставили оттиск на полку, возле стекла, зеркал…
Мы уходили в горы, за сокровенный фронтир,
а лавочники и сексоты вновь заполняли зал.
Мне не обидно, детка, так уж заведено:
лишь у влюблённых и психов достаточно острый взгляд,
ради познания мира они уходят на дно,
а тайна уходит с ними же, и не придёт назад.
Так что сиди, не бойся и просто смотри кино;
рядом с тобой, на диване, у Бога куплю билет,
буду писать сценарий ради тебя одной,
буду смотреть и жаждать, но не касаться, нет.
В кадре исчезнут люди, северные города
состарятся, и трамваи тоже сойдут в утиль…
Я научусь смиренью, чтобы принять года,
когда мы станем чуть старше, и закончится фильм.

Елена Лях: Я ношу под рубашкой...

я ношу под рубашкой комочек счастья, но об этом догадываюсь нечасто,
счастье мается долгие многочасья, потихоньку под левым ребром сопя,
а рубашка смешная, в цветную клетку, счастье высунет морду — решит, что лето,
спросит: «девочка, эй, тебе сколько лет-то? почему ты без кукол, одна опять?»
я отвечу не сразу, пожму плечами — мои куклы гуляют со мной ночами,
а потом — не прощаясь, как англичане, — и приносит новеньких Дед Мороз.
счастье злится нешуточно, если врут, и мне втыкает под ребра колючий прутик,
а потом, как всегда, у виска покрутит и забудет, о чем был его вопрос.
я ношу под футболкой осколок лета и над этим подшучиваю нелепо,
лето греет ночами теплее пледа, лето прочно сидит у меня в груди.
на футболке размашисто нарисован чей-то мальчик в короне и без кроссовок,
лето смотрит на этот сюжет попсовый и совсем ведь не думает уходить.
лето пахнет душицей и зверобоем, лето вовсе не любит играть с любовью
и сдается, зараза, почти без боя, у меня разрешения не спросив,
а потом я расхлебывай этот праздник — а ведь кто-то живет и гусей не дразнит,
но из всех невозможных на свете разниц я за эту отдельно скажу мерси.
я ношу под ветровкой кусочек неба, но упрямо не верю в такую небыль,
небо лезет из кожи: «да я бы! мне бы!» и обиженно в ребра мои стучит.
ветер куртку, чего уж там, продувает, и у неба под курткою не Гавайи,
небо стойко озноб преодолевает, небо ловит в кармане мои ключи,
хочет клетку грудную открыть ключами — небу грустно, что небо не замечают,
я его согреваю зеленым чаем и несу чепуху про «не те лета».
небо кровь разгоняет по тонким жилам, я, наверное, небо не заслужила,
но послушать — стучит, значит, будем живы, значит, снова захочется полетать.

Мария Хамзина: Мария Х.

Я - в целом и я же в частности, и в зеркале - тоже я. Училась в эпоху гласности, с тех пор не люблю вранья. Боюсь темноты и старости, шприцов, и немытых шей, и в школе боялась старосту, зато не боюсь мышей. Читаю запоем всякое, бывает - запоем пью, такая я вся двоякая, что встречу - сама убью. Есть термин "аккомодация", пятнадцатый год учу, и Гоцмана в "Ликвидации" до обморока хочу. Ресницы - от мамы - длинные, от папы - рисунок скул, когда я была невинною, то имидж вгонял в тоску. С тех пор я обстригла локоны, почти научилась жить, курить сигареты - блоками, и - да! - пропекать коржи.
Люблю комплименты, пряности, перчености и вино, люблю пребыванье в праздности, а также курить в окно. Теряю зонты и комплексы, перчатки, мужчин и стыд, стираю одежду "Омаксом", надежда еще хрипит. Аманты легко заводятся, их, в целом, не отследить, но в самом конце, как водится, останется лишь один.
Ну, в общем, словцом увесистым пусть бросит, кто без греха. Живу. Улыбаюсь весело.
И росчерк - Мария Х.

Надя Вукувич: Полубог

Повстречала девчонка Бога.
А.Галич

*

Повстречала я полубога,
Он был пьян и одет убого,
В общем, проку было не много…

Он и странен был откровенно,
Будто вскрытая бритвой вена,
Что-то нес мне, про Дао с Мао,
Я ж ни чёрта не понимала.

Дело даже не в том, что классов
Не хватило мне, он не асом
Был в вопросах теодицеи,
Не оканчивал он лицея…

Если в чем мы и были схожи –
Тем, что лезли порой из кожи
Иногда и на голый провод,
Был бы только достойный повод.

Он мне со своим трали-вали,
Я ему со своим тили-тили,
И такого мы накрутили!
Разберутся теперь едва ли,

Те, к кому мы ходили в гости,
Даром что ли нам мыли кости?

Полубог был немножко богом,
Вот и вышло мне это боком.

Александр Чекалов: Якорь

На каждого Кая – найдётся Герда –
и, за руку взяв, отведёт домой.
Поскольку, уж если ты вырос в гетто,
оно прямо в ухо твердит: "Ты мой!"
на протяжении жизни целой,-
тебе не вырваться, не уйти –
и детский опыт, кирпич бесценный,
до самой смерти в себе нести.

Но там – не оглядываясь на потцев,
задумаешься: а того ль хотел?
...Ну да, жизнь – это всего лишь способ
существованья белковых тел,-
и всё-таки... всё-таки – я не хочу так!
Ну, где ж хоть ничтожное волшебство?
Ведь было ж хоть что-нибудь в ней от чуда?
...И разум признается: "Ничего".

Ну, это всё в будущем, а пока что –
ты ищешь и способы, чтоб забыть,
какая в основе тебя какашка.
И люди вытягивают зобы,
следя за успехами за твоими! –
и силу витальную пьёт дренаж
и взглядов, и шёпотов... Шепчут имя –
и взгляд приговаривает: "Ты наш!"...

А где-то – путая право-лево
от бесперспективности и тоски,
гуляет бесснежная кололева,
пинает рассеянно слов куски.
...Хрупка надежда – и шанс обманчив:
душа вся вложена – в ерунду!
...Один нашёлся достойный мальчик –
и тот не смог победить среду.

...А ты уж, хороший мой гусь, не крякай,-
а то подстрелят из-за кустов.
За то, что мы терпим свой верный якорь,
никто нам подыгрывать не готов;
ни папина дочь не предложит танца,
ни папа – работу... Умён, учён,
ты всю свою жизнь обречён пытаться –
и всё же не стать королём ни в чём.

Ну, впрочем, топ-менеджер – тоже не плохо ведь:
может, хоть что-то дадут решать!
...И всё ж – обречён ты кусать свой локоть,
а якорь – тебе обречён мешать.

За то, что в квартальчике, где ты вырос,
виктимность в воздухе растворена.
За то, что впитала твой дух стена,
возле которой вы все резвились.

...А у королевы той – низкий вырез...
Зато у всего – высока цена...

Александр Чекалов: Тебебусы

Благородный дикарь подарил тебебусы,
ты ушла примерять их за колонну, мой друг,-
заодно, как я понял, и переобуться,
раз в поход я собрался, твой милый мальбрук.
На тебе из одежды – лишь тонкий слой масла,
не считая сандалий и браслетов ножных:
благородные – спортом должны заниматься,-
потому ты и дышишь всем телом. Заныв,
возвещают тягуче невидимки-виолы,
что сейчас выступаем. На меня обопрись,
моя полная лань, моя резкая рысь,-
прямо на руку, да,- чтобы я тебя вёл ей,
а с другой стороны – наш хозяин, наш принц.

Вышло так, что посол я очень древней державы –
много более мощной, чем этот анклав.
Мои дряблые члены все от родинок ржавы.
Я веду мою милую, с понтом наклав
на крикливую роскошь их дикарского рая,
на тропически пышных ухаживаний
драгоценную цепь! – свежесть пальм выбирая,-
но... везде алой пыли суха лжеваниль.

Принц бесстрастен со мной, а с тобою – галантен;
он давно покорил твоё сердце своей
тихой лестью, что стелет – всех мягче полотен
и длиннее всех мантий... О лжи акварель!

Я-то знаю: как только подойдём мы к воротцам
парка влажного – золоторотцам-ловцам
принц прикажет разделаться с инородцем,
в чью жену он, как в ножны, нежный, словно лавсан,
всё вложил, что нашёл в себе – взяв и от этих
смутных импульсов зверя, и немного от тех
недопонятых этик-эстетик-синтетик,
привнесённых державой моей... И, одев
тебя в кожух своей же медно-бронзовой кожи
и опутав тебя, как лианой, собой,
он тебе объяснит, что вы очень похожи –
и заплатит тебе за обиду и боль,
причинённые мне! – полновесной натурой –
так, что ты, тренированная не мной,-
даже ты! – будешь с некоторой натугой
жадно-жарко стонать в почивальне дневной...

Быль течёт понемножку, словно тёплая смазка,-
неразумно сердиться, унизительно ждать.
...И действительно, милая моя ты гимнастка,-
почему же должна ты безмолвно страдать
среди труб экзотических хриплого лая,
среди отсветов пламени – с жадным сердцем в груди –
не имея – и всё же исступлённо желая!

...Так иди же к нему! Ну! – иди же... Иди...

Елизавета Яровая: У меня есть люди

А Москва за окном приближается к январю.
У меня здесь — люди, с которыми я говорю.
Даже люди, которые могут сводить к врачу.

Только нет людей, с которыми я — молчу.

Чтобы просто — входили, бросали на табурет
Полушубок и шапку, или — пальто и берет,
Проходили на кухню, не думая о еде,
И сочувствовали бы какой-нибудь ерунде.

Здесь есть люди, которые гладят по волосам,
Распинаясь о том, как мне не идёт коса.
Даже те, которые скажут — стригись под ноль!

Только нет людей, которым не всё равно.

А ведь было подружек — как птиц за окном зимой.
Хоть одна бы осталась, Господи, Боже мой!
Но одна была остроумна, вторая — мила.
И — одна улетела в Лондон, другая в Милан.

Но остались люди. И с ними мне есть, о чём
говорить. Пусть — нельзя облокачиваться плечом,
пусть — плевать им всем на меня. Но — они сильны,
И они меня терпят,
пока хватает слюны.